Перекрёсток

не постеснялся, почитал..
по-моему это гонево какое-то, а не "литература"

или тут нада хвалить, не понял?

ууу...меня ещё и 3а Юру приняли, не ну это уже полный тупи3м...я теперь понял что некоторые люди начинают Диградировать...
печаль! хотя бы 3аметели что мы по ра3ному пишем...

Позвольте на этом литературном вечере процитировать Хармса!

Четыре иллюстрации того, как новая идея огорашивает человека, к ней не подготовленного

I

ПИСАТЕЛЬ: Я писатель!
ЧИТАТЕЛЬ: А по-моему, ты говно!
(Писатель стоит несколько минут, потрясенный этой новой идеей и падает замертво. Его выносят.)

II

ХУДОЖНИК: Я художник!
РАБОЧИЙ: А по-моему, ты говно!
(Художник тут же побледнел, как полотно,
И как тростиночка закачался,
И неожиданно скончался,
Его выносят.)

III

КОМПОЗИТОР: Я композитор!
ВАНЯ РУБЛЕВ: А по-моему, ты говно!
(Композитор, тяжело дыша, так и осел.
Его неожиданно выносят.)

IV

ХИМИК: Я химик!
ФИЗИК: А по-моему, ты говно!
(Химик не сказал больше ни слова и тяжело рухнул на пол.)

слы литератур! я не цитирую а констатирую факт, ты бы хоть понимал что читаешь для приличия

не понимаю что вами управляет в жи3ни? вроде бы не 3ависть, скорей всего это гордость, и 3апомните все, что гордость одна из потешностей дьявола, посмотрим что дальше будет с вами и со мной) вы посмотрите к чему это всё приведёт) но всё же желаю вам удачи))
и Спокойной ночи)) собеседники))

В очередной раз кое что прочитал. Не вижу никакой литературной ценности. Талантливый человек отнюдь не талантлив во всем! Жажду за все это время прочитать хоть один положительный критический отзыв о прочитанном. Желательно с цитатами.

Уважаемые друзья,Беррг,а так же временами мелькающий здесь Фендер-участники коллектива Лёгкие движения (или как-то так),представляющего собой кружок юных друзей полногопесца. Так что лобызание вышеупомянутыми гражданами интимных мест Юры нашего Офна никого удивлять не должно. Типа...короля делает свита =)))

Полку юродивых прибыло)

а вот отличный инструмент для юных любителей прозы!
vesna.yandex.ru

Реферат по музыковедению
Тема: «Резкий midi-контроллер в XXI веке»
Midi-контроллер синхронно просветляет композиционный midi-контроллер, а после исполнения Утесовым роли Потехина в "Веселых ребятах" слава артиста стала всенародной. Легато монотонно имитирует изоритмический гармонический интервал, о чем подробно говорится в книге М.Друскина "Ганс Эйслер и рабочее музыкальное движение в Германии". Плавно-мобильное голосовое поле сложно. Глиссандо диссонирует рефрен, как и реверансы в сторону ранних "роллингов". Тетрахорд, согласно традиционным представлениям, использует флэнжер, таким образом объектом имитации является число длительностей в каждой из относительно автономных ритмогрупп ведущего голоса. Показательный пример – процессуальное изменение представляет собой серийный фузз, таким образом объектом имитации является число длительностей в каждой из относительно автономных ритмогрупп ведущего голоса.

Рондо, следовательно, продолжает конструктивный райдер, о чем подробно говорится в книге М.Друскина "Ганс Эйслер и рабочее музыкальное движение в Германии". Ретро трансформирует тон-полутоновый рок-н-ролл 50-х, а после исполнения Утесовым роли Потехина в "Веселых ребятах" слава артиста стала всенародной. Трехчастная фактурная форма mezzo forte варьирует полиряд, о чем подробно говорится в книге М.Друскина "Ганс Эйслер и рабочее музыкальное движение в Германии". Midi-контроллер, согласно традиционным представлениям, иллюстрирует соноропериод, благодаря быстрой смене тембров (каждый инструмент играет минимум звуков).

Динамический эллипсис трансформирует зеркальный соноропериод, и здесь в качестве модуса конструктивных элементов используется ряд каких-либо единых длительностей. Соинтервалие, так или иначе, mezzo forte образует септаккорд, это понятие создано по аналогии с термином Ю.Н.Холопова "многозначная тональность". Эффект "вау-вау" синхронно иллюстрирует сонорный гипнотический рифф, однако сами песни забываются очень быстро. Фузз традиционен.

трололол, ЕВПОЧЯ

вот бы вас всех,сука,на один остров))))

Голосуем здесь:
http://ps.org.ua/community/unm​oder/20149.html

уважаемые критики)))давайте конкретно:кому,что,в каком рассказе или отрывке не понравилось и предполагая,что основные критиканы вообще "меня" не читали,то предлагаю прочитать хотя-бы 4-е первых с НИЗУ рассказа,потому,что они на много проще по восприятию для несильно "окрепших" умов...

Навеяло...
Студент-математик уснул с мыслью о сексуальной проблеме. А утром проснулся с решением в руке.

прочитайте...4-ый снизу...

читаем помаленьку...

Господа, давайте по теме, а то тут некоторые латентные и убогие существа опускаются при все людно ниже всяких мерок, стыдно, если честно на все это смотреть...

Сказка

Фантазия, трепет, восторг фантазии... Эрвин хорошо это
знал. В трамвае он садился всегда по правую руку.-- чтобы ближе
быть к тротуару. Ежедневно, дважды в день, в трамвае, который
вез его на службу и со службы обратно, Эрвин смотрел в окно и
набирал гарем.
Один тротуар он разрабатывал утром, когда ехал на службу,
другой -- под вечер, когда возвращался,-- и сперва один, потом
другой купался в солнце, так как солнце тоже ехало и
возвращалось. Нужно иметь в виду, что только раз за свою жизнь
Эрвин подошел на улице к женщине,-- и эта женщина тихо сказала:
"Как вам не стыдно... Подите прочь". С тех пор он избегал
разговоров с ними. Зато, отделенный от тротуара стеклом, прижав
к ребрам черный портфель и вытянув ногу в задрипанной полосатой
штанине под супротивную лавку,-- Эрвин смело, свободно смотрел
на проходивших женщин,-- и вдруг закусывал губу; это значило--
новая пленница; и тотчас он оставлял ее, и его быстрый взгляд,
прыгавший, как компасная стрелка, уже отыскивал следующую. Они
были далеко от него, и потому хмурая робость не примешивалась к
наслаждению выбора. Если же случалось, что миловидная женщина
садилась против него, он втягивал ногу из-под лавки со всеми
признаками досады-- не свойственной, впрочем, его очень юным
летам,-- и потом не мог решиться посмотреть в лицо этой
женщины,-- вот тут, в лобных костях, над бровями, так и ломило
от робости,-- словно сжимал голову железный шлем, не давал
поднять глаза,-- и какое это было облегчение, когда она
поднималась и шла к выходу. Тогда, в притворном рассеянии, он
оборачивался, хапал взглядом ее прелестный затылок, шелковые
икры,-- и приобщал ее к своему несуществующему гарему. И потом
снова лился мимо окон солнечный тротуар, и Эрвин, вытянув одну
ногу, повернув к стеклу тонкий, бледный нос, с заметной выемкой
на кончике, выбирал невольниц,-- и вот, что такое фантазия,
трепет, восторг фантазии.
Однажды в субботу, легким майским вечером, Эрвин сидел в
открытом кафе и глядел, изредка захватывая резцом нижнюю губу,
на вечерних, прохлаждавшихся прохожих. Небо было сплошь
розоватое, и в сумерках каким-то неземным огнем горели фонари,
лампочки вывесок. Высокая пожилая дама в темно-сером костюме,
тяжело играя бедрами, пройдя меж столиков и не найдя ни одного
свободного, положила большую руку в блестящей черной перчатке
на спинку пустого стула против Эрвина.
-- Да, пожалуйста,-- с легким нырком сказал Эрвин. Таких
крупных пожилых дам он не очень боялся.
Она молча села, положила на стол свою сумку --
прямоугольную, скорее похожую на небольшой черный чемоданчик, и
заказала порцию кофе с яблочным тортом. Голос у нее был густой,
хрипловатый, но приятный.
Огромное небо, налитое розоватой мутью, темнело, мигали
огни, промахнул трамвай и разрыдался райским блеском в
асфальте. И проходили женщины.
-- Хорошо бы вот эту,-- кусал губу Эрвин. И затем, через
несколько минут: -- и вот эту.
-- Что же, это можно устроить,-- сказала дама тем же
спокойным тускловатым голосом, каким говорила с лакеем.
Эрвин от изумления привстал. Дама смотрела на него в упор,
медленно расстегивая и стягивая с руки перчатку. Ее
подтушеванные глаза, как яркие поддельные камни, блестели
равнодушно и твердо, под ними взбухали темные мешочки, снятая
перчатка обнаружила большую морщинистую руку с миндалевидными,
выпуклыми, очень острыми ногтями.
-- Не удивляйтесь,-- усмехнулась дама-- и затем, с глухим
зевком, добавила: -- дело в том, что я -- черт.
Оробевший Эрвин принял было это за иносказание, но дама,
понизив голос, продолжала так:
-- Очень напрасно меня воображают в виде мужчины с рогами
да хвостом. Я только раз появилась в этом образе, и право не
знаю, чем именно этот образ заслужил такой длительный успех, Я
рождаюсь три раза в два столетия. Последний раз была корольком
в африканском захолустье. Это был отдых от более ответственных
воплощений. А ныне я госпожа Отт, три раза была замужем, довела
до самоубийства нескольких молодых людей, заставила известного
художника срисовать с фунта вестминстерское аббатство,
подговорила добродетельного семьянина -- ...впрочем, я не буду
хвастать. Как бы то ни было, я этим воплощением насытилась
вполне...
Эрвин пробормотал что-то и потянулся за шляпой, упавшей
под стол.
-- Нет, погодите,-- сказала госпожа Отт, ввертывая в
эмалевый мундштук толстую папиросу.-- Я же вам предлагаю гарем.
А если вы еще не верите в мою силу...
Видите, вон там через улицу переходит господин в
черепаховых очках. Пускай на него наскочит трамвай.
Эрвин, мигая, посмотрел на улицу. Господин в очках, дойдя
до рельс, вынул на ходу носовой платок, хотел в него чихнуть,--
и в это мгновение блеснуло, грянуло, прокатило, Люди в кафе
ахнули, повскочили с мест. Некоторые побежали через улицу.
Господин, уже без очков, сидел на асфальте. Ему помогли встать,
он качал головой, тер ладони, виновато озирался.
-- Я сказала: наскочит,-- могла сказать: раздавит,--
холодно проговорила госпожа Отт.-- Во всяком случае это пример.
Она выпустила сквозь ноздри два серых клыка дыма и опять в
упор уставилась на Эрвина.
-- Вы мне сразу понравились. Эта робость... Это смелое
воображение... Нынче мой предпоследний вечер. Положение
стареющей женщины мне порядком надоело. Да кроме того я так
накудесила на днях, что лучше поскорее из жизни выбраться. В
понедельник на рассвете предполагаю родиться в другом месте...
-- Итак, милый Эрвин,-- продолжала госпожа Отт, принимаясь
за кусок яблочного торта,-- я решила невинно поразвлечься, и
вот что я вам предлагаю: завтра, с полудня до полночи вы можете
отмечать взглядом тех женщин, которые вам нравятся, и ровно в
полночь я их всех соберу для вас в полное ваше распоряжение.
Как вы смотрите на это?
Эрвин опустил глаза и тихо произнес: -- Если все это
правда, то это большое счастье... -- Ну вот и ладно,-- сказала
госпожа Отт. -- Однако я должна поставить вам одно условие.--
продолжала она, слизывая крем с ложечки.-- Нет, не то, что вы
думаете. Я в свое время уже запаслась очаровательной душой для
следующего моего воплощения. Вашей души мне не нужно. А условие
вот какое: число ваших избранниц должно быть нечетное. Это --
непременно. Иначе я вам ничего устроить не могу. Эрвин кашлянул
и почти шепотом спросил: -- А... как же мне знать... Ну,
например, я отметил: -- что дальше?
-- Ничего,-- сказала госпожа Отт.-- Ваше чувство, ваше
желание -- уже приказ. Впрочем, для того, чтобы вы знали, что
сделка совершена, что я согласна на тот или другой выбор ваш, я
всякий раз вам дам знак: случайную улыбку самой женщины или
просто слово, сказанное в толпе.-- вы уж поймете.
-- Да, вот еще,-- сказал Эрвин, шаркая под столом
подошвами.-- Где же это будет-- ну-- происходить? У меня
комната маленькая.
-- Об этом не беспокойтесь,-- сказала госпожа Отт и,
скрипнув корсетом, встала.-- Теперь вам пора домой. Не мешает
хорошо выспаться. Я вас подвезу.
И в открытом таксомоторе, в налетающих струях темного
ветра, между звездным небом и звездным асфальтом, Эрвин
почувствовал, что счастлив чрезвычайно. Госпожа Отт сидела
очень прямо, острым углом перекинув ногу на ногу-- и в ее
твердых блестящих глазах мелькали ночные огни города. Ветер
остановился.
-- Ну вот и ваш дом,-- сказала она, тронув Эрвина за
локоть.-- До свидания.
Мало ли какие мечты нагонит кружка черного густого пива,
проколотого молнией коньяка? Проснувшись на следующее утро,
Эрвин так и подумал,-- что был пьян, что сам вообразил разговор
с пожилой странной дамой в кафе. Но постепенно припоминая
всякие мелочи вчерашней встречи,-- он понял, что одним
воображением всего этого не объяснишь.
Вышел он на улицу около половины первого. И оттого, что
было воскресенье, и оттого, что вокруг шалаша уборной на углу
лиловой бурей кипела персидская сирень, Эрвин чувствовал
замечательную легкость,-- а ведь легкость-- это почти полет.
Посредине сквера в квадратной ямине дети, подняв маленькие
фланелевые зады, лепили чудеса из песка. Глянцевитые листья лип
трепетали, темные сердечки их теней трепетали на гравии,
поднимались легкой стаей по штанам и юбкам гуляющих, взбегали,
рассыпались по лицу и плечам,-- и всею стаей соскальзывали
опять на землю, где, чуть шевелясь, ожидали следующего
прохожего. И, проходя по скверу, Эрвин увидел девушку в белом
платье, сидевшую на корточках и двумя пальцами теребившую
толстого мохнатого щенка со смешными бородавками на брюхе. Она
нагибала голову -- сзади оголялась шея -- перелив хребта,
светлый пушок, круглота плеч, разделенных нежной выемкой,-- и
солнце находило жаркие золотистые пряди в ее каштановых
волосах. Продолжая игру со щенком, она встала с корточек и,
глядя вниз на него, хлопнула в ладоши,-- и щенок перевернулся
на земле, отбежал в сторону, мягко упал на бок. Эрвин присел на
скамейку и мгновенным, робким и жадным взглядом окинул ее лицо.
Он увидел его так ясно, так пронзительно, с такой совершенной
полнотой восприятия, что быть может долгие годы близости ничего
не могли бы открыть ему нового в этих чертах. Ее неяркие губы
чуть вздрагивали, словно повторяя все маленькие, мягкие
движения щенка, вздрагивали ее ресницы,-- такие сверкающие, что
казались тонкими лучами ее играющих глаз,-- но быть может
прелестнее всего был изгиб щеки -- слегка в профиль,-- этого
изгиба, конечно, никакими словами не изобразишь. Она побежала,
замелькали ее гладкие ноги,-- за ней покатился мохнатым шариком
щенок. И вдруг Эрвин вспомнил, какая власть е'му дана,-- и
затаив дыхание, стал ждать знака, и в это мгновение девушка на
бегу обернулась и сверкнула улыбкой на живой шарик, едва
поспевавший за ней.
-- Первая,-- мысленно сказал Эрвин и встал со скамейки.
Пошаркивая по гравию ярко-желтыми, почти оранжевыми
башмаками, Эрвин вышел из сквера. Его взгляд постреливал по
сторонам,-- но, потому ли, что девушка со щенком оставила в его
душе солнечную впадину,-- он все не мог найти женское лицо,
которое бы ему понравилось. Вскоре, однако, эта солнечная щель
затянулась, и вот, у стеклянного столба с расписанием трамваев,
Эрвин заметил двух молодых дам,-- судя по сходству, сестер,--
звонко обсуждавших маршрут. Обе были худенькие, в черном шелку,
слегка подкрашенные, с живыми глазами.
-- Тебе нужно сесть вот в этот номер, именно вот в этот,--
говорила одна.
-- Обеих, пожалуйста,-- быстро попросил Эрвин.
-- Ну, да, как же иначе...-- ответила вторая на слова
сестры.
Эрвин сошел с тротуара, пересек площадь. Он знал все
места, где понаряднее, где больше возможностей.
-- Три,-- сказал он про себя.-- Нечет. Пока, значит, все
хорошо. И если бы сейчас была полночь...
Она сходила по ступенькам подъезда, раскачивая в руке
сумку. За нею вышел, закуривая сигару, высокий господин, с
синими от бритья щеками и крепким, как пятка, подбородком. Дама
была без шляпы, ее темные волосы, остриженные по-мальчишески,
ровной каймой закрывали лоб. На отвороте жакетки пунцовела
большая поддельная роза. Когда она прошла, Эрвин заметил, от
двери слева, папиросную рекламу -- светлоусый турок в феске и
крупное слово: "Да!-- а под ним помельче: "я курю только Розу
Востока".
Почувствовав приятный холодок, он отправился в дешевый
ресторан, сел в глубине, у телефонного аппарата, оглядел
обедающих. Ни одна из дам не прельщала его. "Может быть эта.
Нет, обернулась-- стара... Никогда не нужно судить по спине".
Лакей принес обед. К телефону рядом подошел мужчина в
котелке, вызвал номер и стал взволнованно кричать, как пес,
попавший на свежий след зайца. Блуждающий взгляд Эрвина пополз
к стойке и нашел там деловитую девицу, ставившую на поднос
только что вымытые пивные кружки. Он скользнул по ее оголенным
рукам, по бледному, рябоватому, но чрезвычайно миловидному лицу
и подумал: "Ну, что ж -- и вот эту".
-- Да! Да! Да!-- взволнованно лаял мужчина в телефонную
воронку.
Пообедав, Эрвин, отяжелел,-- решил, что хорошо бы соснуть
часок. По правде сказать, оранжевые башмаки жали пребольно.
Было душновато. Огромные жаркие облака белыми куполами
вздымались и теснили друг друга. Народ на улицах поредел,--
зато так и чувствовалось, что дома наполнены до краев густым
послеобеденным храпом. Эрвин сел в трамвай.
Вагон рванулся и, покрякивая, покатил. Эрвин, повернув к
стеклу бледный запотевший нос,, ловил взглядом мелькавшие
женские лица. Платя за билет, он заметил, что слева от прохода
сидит, обернувшись к нему черной бархатной шляпой, дама в
легком платье, разрисованном желтыми цветами, переплетающимися
по лиловатому полупрозрачному фону, сквозь который проступали
светлые перехваты лифа,-- и крупная стройность этой дамы
возбудила в нем желание взглянуть и на ее лицо. Когда ее шляпа
нагнулась, черным кораблем стала поворачиваться,-- он, по
своему обыкновению, отвел глаза, в притворном рассеянии
поглядел на сидевшего против него мальчика, на краснощекого
старичка, дремавшего в глубине-- и получив, таким образом,
точку опоры, оправдания для дальнейшего исследования --
поглядываю, мол, по сторонам,-- Эрвин, все так же небрежно,
перевел взгляд на даму. Это была госпожа Отт. От жары кирпичные
пятна расплылись по ее несвежему лицу, черные, густые брови
шевелились над светлыми, острыми глазами, улыбка поднимала
уголки сжатых губ.
-- Здравствуйте,-- сказала госпожа Отт своим мягким
хрипловатым голосом.-- Пересядьте сюда. Так. Теперь мы можем
поболтать. Как ваши дела?
-- Всего пять,-- смущенно ответил Эрвин.
-- Превосходно. Нечетное число, Я вам посоветовала бы на
этом и остановиться. А в полночь... Да, я, кажется, вам еще не
сказала... В полночь придете на улицу Гофмана -- знаете, где
это? Там отыщете номер тринадцатый. Небольшая вилла с садиком.
Там вас будут ждать ваши избранницы. Я же встречу вас у
калитки,-- но, разумеется,-- добавила она с тонкой улыбкой,-- я
мешать вам не буду... Адрес запомните?
-- Вот что,-- сказал Эрвин, набравшись храбрости,--
пожалуйста, пускай они будут в тех же платьях, и пускай они
будут сразу очень веселые, очень ласковые...
-- Ну, разумеется,-- ответила госпожа Отт.-- Все будет
именно так, как вы желаете. Иначе не стоило затевать эту
историю, не правда ли? А признайтесь, милый Эрвин, что вы
чуть-чуть и меня не отметили для вашего гарема? Ах, нет, не
бойтесь,-- я же отлично знаю... Я просто шучу... Вам нужно
выходить? Домой? Да, это правильно. Пять -- число нечетное.
Лучше держитесь за него. Итак,-- до полночи.
Эрвин, не глядя по сторонам, вернулся к себе, разулся и со
вздохом удовлетворения растянулся на постели. Проснулся он под
вечер. Свет на дворе был ровнее; невдалеке медовым тенором
заливался соседский граммофон.
-- Первая -- девушка со щенком,-- стал вспоминать Эрвин --
это самая простенькая. Я, кажется, поспешил. Ну, все равно.
Затем -- две сестры у трамвайного столба. Веселые,
подкрашенные. С ними будет приятно. Затем -- четвертая-- с
розой, похожая на мальчишку. Это совсем хорошо. И наконец:
девица в ресторане. Тоже ничего. Но всего только пять --
маловато.
Он полежал, закинув руки под затылок, послушал
граммофонный тенор.
-- Пять... Нет, маловато. Ах, всякие еще бывают...
Удивительные...
И Эрвин вдруг не выдержал. Он, торопясь, привел свой
костюм в порядок, прилизал волосы и, волнуясь, вышел на улицу.
Часам к девяти он набрал еще двух. Одну он заметил в кафе:
она говорила со своим спутником на незнакомом языке--
по-польски или по-русски,-- и глаза у нее были серые, чуть
раскосые, нос тонкий, с горбинкой, морщился, когда она
смеялась, стройные нарядные ноги были видны до колен. Пока
Эрвин искоса смотрел на нее, она в свою шелестящую речь
вставила случайную немецкую фразу,-- и Эрвин понял, что это
знак. Другую женщину, седьмую по счету, он встретил у китайских
ворот увеселительного парка. На ней была красная кофточка и
зеленая юбка, ее голая шея вздувалась от игривого визга. Двое
грубых, жизнерадостных юношей хватали ее за бока, и она локтями
от них отбивалась.
-- Хорошо,-- я согласна! -- крикнула она наконец. В
увеселительном парке разноцветным огнем играли слоеные
фонарики. Вагонетка с воплем мчалась вниз по извилистому
желобу, пропадала меж кривых средневековых декораций и опять
ныряла в бездну с тем же истошным воплем. В небольшом сарае, на
четырех велосипедных седлах -- колес не было, только рама,
педали и руль -- сидели верхом четыре женщины в коротких штанах
-- красная, синяя, зеленая, желтая -- и вовсю работали голыми
ногами. Над ними был большой циферблат, по нему двигались
четыре стрелки -- красная, синяя, зеленая, желтая,-- и сперва
эти стрелки шли тесным разноцветным пучком, потом одна подалась
вперед, другая обогнала ее, третья тугими толчками перегнала
обеих. Рядом стоял человек со свистком.
Эрвин поглядел на сильные голые ноги женщин, па гибко
согнутые спины, на разгоряченные лица с яркими губами, с синими
крашеными ресницами. Одна из стрелок уже кончила круг... еще
толчок... еще...
"Они, наверное, хорошо пляшут,-- покусывая губу, подумал
Эрвин.-- Мне бы всех четырех".
-- Есть! -- крикнул человек со свистком,-- и женщины
разогнулись, посмотрели на циферблат, на стрелку, пришедшую
первой.
Эрвин выпил пива в расписном павильоне, поглядел на часы и
медленно направился к выходу.
-- Одиннадцать часов и одиннадцать женщин. Пора
остановиться.
Он прищурился, воображая предстоящее наслаждение, и с
удовольствием подумал, что нынче белье на нем -- чистое.
-- Моя госпожа Отт, небось, будет подглядывать,--
усмехнулся он про себя.-- Ну, что ж, ничего. Это будет, так
сказать, перец...
Он шел, глядя себе под ноги, изредка только проверяя
названия улиц. Он знал, что улица Гофмана далеко, за
Кайзердаммом, но оставалось около часу, можно было не очень
торопиться. Опять, как вчера, небо кишело звездами, и блестел
асфальт, как гладкая вода, отражая, удлиняя, впитывая в себя
волшебные огни города. На углу, где свет кинематографа обливал
тротуар, Эрвин услышал короткий раскат детского смеха и, подняв
глаза, увидел перед собой высокого старика в смокинге и
девочку, шедшую рядом,-- девочку лет четырнадцати в темном
нарядном платье, очень открытом на груди. Старика весь город
знал по портретам. Это был знаменитый поэт, дряхлый лебедь,
одиноко живший на окраине. Он ступал с какой-то тяжкой грацией,
волосы, цвета грязной ваты, спадали на уши из-под мягкой шляпы,
играл огонек посреди крахмального выреза на груди, и от
длинного костистого носа теневое пятно косо падало на тонкие
губы. И взгляд Эрвина, дрогнув, перешел на лицо девочки,
семенившей рядом,-- что-то было в этом лице странное, странно
скользнули ее слишком блестящие глаза -- и если б это была не
девочка-- внучка, верно старика,-- можно было подумать, что
губы ее тронуты кармином. Она шла, едва-едва поводя бедрами,
тесно передвигая ноги, она что-то звонко спрашивала у своего
спутника,-- и Эрвин ничего мысленно не приказал, но вдруг
почувствовал, что его тайное мгновенное желание исполнено.
-- Ну, конечно, конечно,-- вкрадчиво отвечал старик,
наклоняясь к девочке.
Они прошли. Пахнуло духами. Эрвин обернулся, затем
продолжал свой путь.
"Однако.-- вдруг спохватился он.-- Двенадцать -- число
четное. Нужно еще одну, и нужно успеть до полночи..."
Ему было досадно, что приходится еще искать,-- и вместе с
тем приятно, что есть еще одна возможность.
"По дороге найду,-- успокаивал он себя.-- Несомненно
найду..."
-- Может быть, это будет лучшая из всех,-- вслух сказал он
и стал зорко всматриваться в блестящую темноту,
И вскоре он ощутил знакомое сладкое сжатие, холодок под
ложечкой. Перед ним быстро и легко шла женщина. Он видел ее
только со спины,-- он не мог бы объяснить, что именно так
взволновало его, отчего с такой мучительной жадностью ему
захотелось ее обогнать, заглянуть ей в лицо. Можно было бы,
конечно, случайными словами описать ее походку, движение плеч,
очерк шляпы -- но стоит ли? Что-то вне зримых очертаний,
какой-то особый воздух, воздушное волнение,-- влекло за собой
Эрвина. Он шел быстро, но все же не мог поравняться с ней, в
глазах мелькал влажный блеск ночных отражений, женщина шла
ровно и легко, и ее черная тень вдруг взмахивала, попав в
царство фонаря, и, взмахнув, скользила по стене, перегибалась
на выступе, пропадала на перекрестке.
-- Боже мой, но ведь мне нужно видеть ее лицо,--
волновался Эрвин.-- И время идет.
Но потом он о времени забыл. Эта странная, молчаливая
погоня по ночным улицам опьянила его. Он ускорил шаг, обогнал,
далеко перегнал женщину, но из робости не посмел оглянуться,--
только опять замедлил шаг, и она, в свой черед, его перегнала,
да так быстро, что он не успел разглядеть. Снова он шел в
десяти шагах за ней,-- и уже знал, несмотря на то, что лица ее
не видел, что это есть лучшая его избранница. Улица горела,
прерывалась темнотой, снова горела, разливалась блестящей
черной площадью,-- и снова женщина легким толчком каблука
ступала на панель,-- и Эрвин за ней, растерянный, бесплотный,
опьяненный туманом огней, ночной прохладой, погоней...
И опять он перегнал ее, и, опять оробев, не сразу повернул
голову, и она прошла дальше, и он, отделившись от стены,
понесся следом, держа шляпу в левой руке и взволнованно болтая
правой.
Не походка, не облик ее... Что-то другое, очаровательное и
властное, какое-то напряженное мерцание воздуха вокруг нее,--
быть может, только фантазия, трепет, восторг фантазии,-- а быть
может, то, что меняет одним божественным взмахом всю жизнь
человека,-- Эрвин ничего не знал,-- только шел по тротуару,
ставшему тоже как бы бесплотным в ночной блестящей темноте,
только смотрел на ту, которая быстро, легко и ровно шла перед
ним,
И вдруг деревья, весенние липы, присоединились к погоне,--
они шли и шушукались, с боков, сверху, повсюду; черные сердечки
их теней переплетались у подножия фонаря; их нежный липкий
запах подбодрял, подталкивал.
В третий раз Эрвин стал приближаться. Еще шаг... Еще.
Сейчас обгонит. Он был уже совсем близко, когда внезапно
женщина остановилась у чугунной калитки и звякнула связкой
ключей. Эрвин, с разбега, едва не наскочил на нее. Она
повернула к нему лицо, и при свете фонаря он узнал ту, которая
утром, в солнечном сквере, играла со щенком,-- и сразу
вспомнил, сразу понял, всю ее прелесть, теплоту, драгоценное
сияние, Он стоял и смотрел на нее, страдальчески улыбаясь. --
Как вам не стыдно...-- сказала она тихо.-- Подите прочь.
Калитка открылась и с грохотом хлопнула. Эрвин остался
один под умолкшими липами. Постоял, затем надел шляпу и
медленно отошел. Пройдя несколько шагов, он увидел два огненных
пузыря,-- открытый автомобиль, стоящий у панели. Он подошел,
тронул за плечо неподвижного шофера.
-- Скажите, какая это улица,-- я заблудился.
-- Улица Гофмана,-- сухо ответил шофер. И тогда знакомый,
мягкий, хрипловатый голос раздался из глубины автомобиля:
-- Здравствуйте, это я.
Эрвин оперся ладонью о край дверцы, вяло ответил:
-- Здравствуйте.
-- Я скучаю,-- сказал голос.-- Жду здесь моего приятеля.
Мы с ним должны отправиться на рассвете. Как вы поживаете?
-- Чет,-- усмехнулся Эрвин, поводя пальцем по пыльной
дверце.
-- Знаю, знаю,-- равнодушно ответила госпожа Отт.--
Тринадцатая оказалась первой. Да, у вас это дело не вышло.
-- Жалко,-- сказал Эрвин.
-- Жалко,-- отозвалась госпожа Отт.
-- Впрочем, все равно,-- сказал Эрвин.
-- Все равно,-- подтвердила она и зевнула. Эрвин
поклонился, поцеловал ее большую черную перчатку, набитую пятью
растопыренными пальцами и, кашлянув, повернул в темноту. Он
шагал тяжело, ныли уставшие ноги, угнетала мысль, что завтра
понедельник и что вставать будет трудно.

вижу коллеги что вы читаете мои произведения...критикуем,не стесняемся)))...

читаем господа,читаем!!!...